Травмированный человек переполнен яростью и ненавистью к миру и окружающим, охвачен «праведным гневом».

Этот гнев служит маской для садистских или мазохистских наклонностей, которые проявляются как демонстративное негодование по поводу несоблюдения другим человеком «норм».

Сам же травмированный человек, в силу своей внутренней дефицитарной организации, внутренне не способен «нарушать» эти нормы.

Напротив, он изо всех сил стремится соответствовать ожиданиям других и своему внутреннему идеализированному образу, движимый страхом отвержения и внешней оценки.

Зависть и глубинная ненависть, пробуждаемые триггером – свободой другого человека, его способностью не играть роли «хорошей девочки» или «просто хорошего человека», контактировать со своей теневой стороной и жить в собственном темпе, – могут вызывать острое отвращение к себе.

Это отвращение, на самом деле, направлено на некий объект из прошлого, но человек, не осознавая этих глубинных механизмов, маскирует внутреннюю злобу и недоброжелательство под «благородным гневом» и возмущением.

Объектом этого возмущения становится тот, кто не соответствует, ведь самому травмированному человеку приходится затрачивать колоссальные психические ресурсы и жизненные силы, чтобы жить в отрыве от себя, оправдывая ожидания других.

Подобный неосознанный автоматизм, укоренившийся с детства, формируется в тех случаях, когда атмосфера в отношениях со значимыми взрослыми была небезопасной, а искреннее проявление себя чревато опасностью и отвержением.

Травмированный человек прибегает к защите, прикрываясь ценностями, моралью, нравственностью и этикой.

Он транслирует на других те установки, которые усвоил в детстве, убеждая себя и окружающих в том, что его враждебность, раздражение и напряжение продиктованы высокими моральными принципами, стремлением к справедливости.

Во всем он склонен видеть агрессию, пренебрежение собой, обесценивание и атаки, даже если ситуация его напрямую не касается.

Жизнь для него предстает как непрерывная борьба и защита, требующая огромного терпения и постоянной адаптации.

Даже незначительное действие, например, опоздание другого на встречу, воспринимается как угроза его хрупкому внутреннему миру.

Чтобы избежать признания собственной ярости, которую необходимо было бы направить на собственное развитие и благополучие – колоссальная психическая работа, – травмированный человек проецирует эту ярость на триггер, выводя ненависть вовне.

Таким образом, он входит в контакт со своей тьмой через другого.

Следовательно, агрессивное поведение и нарушение личных границ других предстают не как проявление деструктивности, злобы или садизма, а как закономерная реакция на мнимое нарушение общепринятых норм и ценностей, вызванное чьей-то предполагаемой «испорченностью» или «порочностью».

Эта защитная стратегия позволяет оправдать собственные жестокие импульсы и агрессию, перекладывая ответственность за негативные чувства на внешний объект, который будто бы провоцирует «праведный гнев» и «здоровую злость».

При этом истинные мотивы, уходящие корнями в садистские или мазохистские наклонности, остаются скрытыми как от самого травмированного человека, так и от его окружения.