Неочевидный признак детской травмы: стыд как маркер пережитого насилия.

Определить, имело ли место насилие в детстве, возможно по совокупности телесных реакций, мышечных зажимов, эмоциональных сложностей и глубинных психологических переживаний, которые во взрослом возрасте всплывают в виде устойчивого дискомфорта при контакте с другими людьми.

Психика нередко блокирует тяжёлые воспоминания, формируя так называемую травматическую амнезию, при которой сохраняется лишь видимость благополучного прошлого.

Всё невыносимое для ребёнка, что невозможно было разделить с кем-либо и получить защиту, отщепляется и диссоциируется, поэтому человек может не помнить самого события или целые периоды детства, но продолжает ощущать их разрушительные последствия во взрослой жизни.

Самостоятельно связать эти последствия с текущей реальностью, которую психика начинает саботировать, когда ресурсы истощаются, — обычно к сорока годам, — практически невозможно.

Забытое не исчезает: оно живёт в глубинных бессознательных структурах и определяет всю дальнейшую судьбу человека — его поведение, отношение к себе, к миру и к людям.

Оно проявляется в виде симптомов, навязчивых мыслей, которые скрывают пустоту и бесчувствие к жизни, в виде зависимостей, парасуицидальных тенденций, бесплодия, аутоиммунных и онкологических заболеваний, а также в неспособности удерживаться в отношениях, выстраивать глубокую, безопасную и долгосрочную близость.

Такая неразрешённая травма нередко формирует трагическую судьбу, транслируемую через детей и даже внуков.

Скрытое от ребёнка было спрятано под тоннами манипуляций, оправданий жестокости, «воспитательных мер» и ложной «терапевтичности» родительского садизма.

Речь идёт о незрелом родителе, который, сталкиваясь с собственным бессилием перед чувствами ребёнка, пытался их истребить, проваливаясь в воронку собственной травмы.

Косвенным, но крайне показательным признаком перенесённого насилия является хроническое и иррациональное чувство стыда.

Чтобы не погружаться в это липкое, отвратительное и тягостное переживание, человек вынужден тотально контролировать не только себя, но и всю семью, если ему удалось её создать.

Супруг, за которого вечно стыдно на людях, и дети, становящиеся продолжением родителя, залитого стыдом изнутри, обязаны быть гордостью, отдушиной и смыслом жизни.

Они должны быть «идеальными, ладненькими, складненькими, смышлёными, аккуратными, опрятными, в безупречно чистых одеждах, послушными и исполнительными», чтобы не создавать хлопот и не выводить родителя из себя.

А вывести такого хрупкого родителя может буквально всё, что способно поднять стыд где есть свидетели.

Если муж в конечном счёте может отвергнуть с идеями быть «идеальным», может послать н@хер и не будет оправдывать не чьих ожиданий, то на детях родитель, переполненный нарциссическим стыдом, нередко отыгрывается, эвакуируя и размещая это чувство в них.

Когда психика травмированного родителя не способна выдержать гнетущий стыд самостоятельно, это невыносимое переживание помещается в ребёнка, и контакт с реальностью выстраивается через него.

Ребёнок становится контейнером для слива того, с чем родитель не может соприкоснуться.

Человек, переполненный стыдом, относится к себе с глубоким подозрением в собственной адекватности и достаточности. Он не убеждён, что с ним всё в порядке и что он имеет право занимать место в мире таким какой он есть на самом деле.

В контакте с другими он вынужденно держит «персону», стремясь быть «лучшим», чтобы заслужить внимание, признание, это расщепление помогает избегать ощущения собственной никчёмности, ничтожности, обычности, переживания своего сумасшествия, которое подниматься может наедине с собой, либо в триггерной ситуации человек тогда пугается и ссылается на плохое самочувствие, бессонницу, насущные проблемы, чтобы не разглядели и не раскусили его настоящего.

Грандиозность и надменность становятся спасательным кругом в океане стыда.

Если родитель не контактирует со своим стыдом, в ребёнка может размещаться либо ничтожность, либо восторг с грандиозностью. Это расщепление позволяет справляться с невыносимым чувством.

При помещении в ребёнка собственной уязвимой и ничтожной части родитель постоянно одёргивает его, делает замечания, «тыркает», открыто отвергает и пренебрегает, размещая в нём свою ненависть: «не бегай», «не прыгай», «не кричи», «не там стоишь», «не то говоришь».

Он насмехается над чувствами и эмоциями ребёнка, атакует его тело колкими, инцестуозными замечаниями: «будешь много есть — в бегемота превратишься», «вон посмотри, какая твоя подружка стройная, и на танцы ходит, а тебе, кроме булок, ничего не надо», «смотри, какая ты выросла, все мужики от твоей фигуры пластом будут падать».

Вся личность ребёнка при этом обесценивается.

Ребёнок нужен лишь для размещения собственной тени родителя.

Возможен и другой сценарий, когда стыд и ненависть маскируются под заботу. Например, объективно полный ребёнок, а мать не замечает этого и продолжает закармливать его, уверяя, что он вырастет, вытянется и «перерастёт».

Буллинг, которому подвергается ребёнок, оправдывается тем, что он «неправильно всё понял», что «его не хотели обидеть» и «нельзя быть таким мнительным».

Так родитель избегает ответственности за чувства ребёнка, за пересмотр рациона, за защиту от травли.

Легче игнорировать проблему и утверждать, что все вокруг «дебилы и дураки», раздражаясь на жалобы и потребность ребёнка в покровительстве.

Ребёнок при этом ещё острее нуждается в том, чтобы его наконец увидели, но этого не происходит.

Он комплексует и страдает от полноты, поскольку через оральную фиксацию пытается заместить эмоциональное тепло, хоть как-то поддержать себя и снять психическое напряжение.

Процессы, связанные с едой, становятся единственным способом хоть как-то влиять на свою реальность и удерживать контроль, если ничего в жизни от него не зависит, к нему не прислушиваются и его внутренний мир не считают серьёзным.

«Это всё перерастёшь, ещё спасибо скажешь, мама лучше знает и хочет только хорошего, нечего нюни распускать из-за пустяка», — так близкий человек, движимый внутренним стыдом, переворачивает реальность вместо реальной защиты и изменений в пользу ребёнка.

Это отношение ребёнок впоследствии интроецирует и делает внутрипсихическим.

Переедание может свидетельствовать также о том, что только так ребёнок способен справиться со стыдом, размещаемым в нём родителем, и выразить злость на что-то не проявленное, не осмысленное и скрытое в отношениях.

Эта злость, однако, направлена не на значимого взрослого, а на себя и своё тело: атака на мать происходит внутри собственного тела.

При всей развёрнутой картине «заботливый» родитель при любом удобном случае указывает на полноту ребёнка, при этом подсовывая жирные вкусности и не предпринимая попыток изменить рацион или помочь ребёнку всей семьёй.

Вместо этого продолжают выпекаться тёплые булки и пироги, от которых ребёнок не может отказаться, при том что от него ожидают, что он «возьмёт себя в руки» и справится сам, — «за него это никто не сделает».

Выбирая собственный комфорт и комфорт супруга, родитель по сути отказывает ребёнку в реальной поддержке.

Стыд принуждает человека смотреть на себя, своё тело, своих детей и партнёров глазами того, кто когда-то смотрел без любви и тепла, — глазами, полными ненависти.

При этом сам носитель стыда не осознаёт этого, поскольку честность с собой была невозможна: она грозила распадом.

Безумие эвакуировалось наружу — на того, кто зависим, беспомощен и абсолютно привязан в своей нужде.