«Моя мама хотела девочку, а родился я, кого-то пугали ремнем, а меня ножницами…»

«Здравствуйте, Юлия.

Хочу выразить вам искреннюю благодарность за вашу работу и за вашу откровенность в обсуждении сложных тем.

Вы неоценимо помогаете мне справляться с внутренней тьмой и интегрировать её в личную терапию.

Ваша работа даёт мне легитимность моим переживаниям и укрепляет ощущение, что со мной всё в порядке.

Как вы верно отметили в одном из своих постов, «не ребенок ненормальный, а обстановка в детстве, где он рос, была ненормальной».

Так вот, я постоянно ощущаю себя так, будто всех обманываю.

Взаимодействие с людьми в обществе отнимает колоссальное количество сил.

Я избегаю близости, опасаясь, что собеседник вот-вот «раскусит» мою притворную нормальность.

Я первым завершаю отношения, чтобы избежать всепоглощающего стыда, который возникает при контакте с людьми, живущими своей жизнью и чувствующими себя раскованно.

В моей жизни всё находится под строгим контролем, будто встроенная в мою голову скрытая видеокамера наблюдает за мной со стороны, чтобы я не выделялся из общей массы и соответствовал общественным нормам.

Однако чувство сумасшествия, ничтожности не покидает меня никогда.

Я нечто среднего рода. Сейчас объясню почему я так о себе…

Прошу вас опубликовать моё письмо анонимно. Мне крайне важно поделиться своей болью именно с вами и получить ваш развёрнутый комментарий по моей ситуации.

Я родился в однополой семье, где меня воспитывали мама и бабушка.

В моих детских воспоминаниях они представляли собой единый организм: мама не существовала без бабушки, которая была главной, а мама ей беспрекословно подчинялась.

Мама объясняла это тем, что мы живём на территории бабушки, и она здесь хозяйка.

Без бабушки мама была абсолютно беспомощна.

Все во что одевалась мама, что она ела, это был выбор бабушки, бабушка покупала маме одежду, не одно решение мама без бабушки не могла принять, даже простите трусы мама таскала с батареи, которые весели у бабушки в комнате, там было полное слияние во всём.

И естественно, когда садистски настроенная бабушка начинала меня наказывать, сажая на колени перед рассыпанной солью, на которой я должен был стоять, чтобы обрести смирение, покорность и послушание, мама лишь причитала: «Бей её сильнее, чтобы мало не показалось», хлопая в ладоши, или же истерила: «Хватит, перестань, ой-ой-ой, она так точно девочкой не вырастет».

От чего зависело её поведение, я не имел представления. В этом ужасе, в окружении этих больных женщин, меня, как личности, не существовало.

Мне непонятно, как у меня ещё не развилась шизофрения, хотя проблем по жизни и так хватает.

Теперь я объясню, что означало «сильнее её бей».

В своём тесном союзе они совершенно не замечали меня и с самого раннего детства стремились искоренить всё мужское во мне.

Как будто вдвоём они решили отомстить мне за свои несчастные женские судьбы – две абсолютно больные и инфантильные женщины.

При этом, чтобы вы понимали, я не из семьи двух внешне маргинальных и больных женщин.

Внешне они были очень благополучными, благородными, праведными, сдержанными и законопослушными дамами, к которым невозможно было придраться.

Вся вакханалия происходила дома, со мной. Бабушка была директором школы, а мама преподавала в начальных классах.

Школьные годы я вспоминаю как ад, который мне пришлось пережить, потому что в школе меня подвергали жесточайшему буллингу, дома царил ад, и при всём этом я должен был быть отличником и не позорить имя бабушки.

Начну по порядку.

Мама забеременела мной случайно в 35 лет. Всё детство она причитала, что если бы не я, у неё ещё был бы шанс удачно выйти замуж и устроить свою жизнь.

С моим появлением она больше не могла считаться девственницей, и ей казалось, что такая женщина с «приплодом» никому не нужна.

У неё была внушенная бабушкой идея, что девственница может хорошо устроиться в жизни за счёт мужчины.

Но этого мужчины так и не появилось до 35 лет, и теперь я стал виновником её несчастий. Но это ещё цветочки.

Всё, что они проделывали со мной, я считаю настоящим извращением.

Мама, будучи беременной, хотела девочку. Она не переносила мужчин, избегала их и вообще не знала, как с ними общаться.

У неё никогда не было мужчин, только одна случайная связь, от которой появился я.

Всю жизнь она прожила вместе со своей мамой, пока не умерла от онкологии.

Мне удалось вырваться из этой кабалы пять лет назад.

Мне 35 лет, но я не могу построить свою жизнь, не могу определиться, кто мне нравится – мужчины или женщины. Более того, я не могу определить, кто я – мужчина или женщина. Внутри меня полная каша, хотя внешне я выгляжу как мужчина. Внутри я – испуганная маленькая девочка.

Таким я себя ощущал примерно до пяти лет, а точнее, до школы.

Пока не столкнулся в пятом классе с ужасным буллингом.

Детей не обманешь, они чувствовали, что со мной можно так обращаться, тем более, что я был полностью подавлен и дезориентирован как ребёнок.

Мне не к кому было обратиться за помощью. Учителя пытались меня защищать, но, видимо, из страха потерять работу.

Глобально ничего не менялось в классе среди детей.

Это была сельская школа-гимназия, где все преклонялись перед бабушкой.

Она дружила с местными чиновниками, главами сельсовета и другими влиятельными людьми.

Взрослые закрывали глаза на то, что я одет как девочка.

Дети, к которым я неуклюже тянулся, считывали моё странное поведение и внешность и отталкивали меня.

Более скромные отстранялись, более бойкие обзывали меня «геем».

Бабушка на это говорила: «Не слушай дворовую челядь, будь выше всего этого».

Я думаю, они с мамой были не в себе, но это не мешало им выполнять свои социальные обязанности и жить фасадной стороной своей личности.

У них было много общения, но никого к себе близко они не подпускали.

Эти две больные извращенки не водили меня в детский сад до школы.

Мама для этого уволилась с работы, мы все были на содержании у бабушки.

Они так договорились, и всех всё устраивало. В раннем детстве они ограждали меня от детей, от общения.

К нам домой никто не приходил.

Они вдвоём были как две затворницы, которые надевали маскарадные маски только для выхода на улицу.

Все люди вокруг воспринимали их как порядочных, благостных, добрых женщин.

Они назвали меня женским именем Ульяна, но на людях звали Ульян.

Я ходил в платьях в детстве, был очень тревожным и напуганным ребёнком, боялся детей, стеснялся взрослых.

Я был как маленький волчонок.

Они вели затворническую жизнь, несмотря на фасад.

Гулять можно было только «с мамочкой за ручку».

С самого детства они настраивали меня, что жизнь опасна, вокруг одни предатели, никому нельзя доверять, кроме мамы и бабушки, люди хотят причинить только зло, везде поджидает опасность, а я «несчастье обязательно найду себе проблем на свою голову».

Поэтому лучше было не отходить от родителя ни на шаг, что я и делал.

Во мне была убита любая воля и желание с пелёнок.

Я был абсолютно безоговорочным и безропотным ребёнком, без каких-либо желаний или сил жить.

Я будто оставил все свои силы там, в детстве, чтобы выжить.

И я выжил.

Но смысла в этой жизни не вижу.

Ничего не чувствую, кроме алкоголя, который делает меня живым и порождает потребность в людях, в общении с ними.

Я чувствую себя живым.

Но так больше продолжаться не может, потому что я начинаю спиваться.

Я заметил, что эта потребность в людях начинает пропадать, и всё чаще я начинаю выпивать в одиночестве.

Раньше я прятался за юбку мамы, потому что не понимал, что со мной не так, кто я.

Теперь я прячусь за бутылку, всё так же, в глубине души, не понимая, кто я, зачем я и для чего я здесь живу.

При этом, как мама с бабушкой, я поддерживаю внешний «маскарад», чтобы не отличаться.

Хожу на работу, общаюсь.

Внешне выгляжу как все, деньги есть, передвигаюсь на дорогой иномарке, живу в премиальном жилье.

Но это мне нужно для того, чтобы держать дистанцию между собой и людьми, а не потому, что мне так комфортно.

Опираюсь на ощущения: чувствую, как люди «уменьшаются» и начинают напрягаться и осторожничать, когда видят мой достаток и уровень жизни.

И только ради этого ощущения, наверное, я ещё к чему-то стремлюсь, чтобы казаться «большим и значимым», чтобы не проиграть в конкуренции, иначе – крах всему.

Моё тело и образ – это маскарадный наряд, под которым, повторюсь, скрывается маленькая испуганная ни девочка, ну и, не мальчик.

Кто-то может сказать: «Так что теперь, живи и радуйся, брось бухло».

Нет, это не разнузданность.

Я просто не справляюсь со своим внутренним состоянием, с собой.

Я внутри полностью потерян, не чувствую принадлежности к этому миру и смысла пребывать в нём.

Я себя внутри ни к мужчинам, ни к женщинам не отношу.

В детстве, если я проявлялся как мальчик, мать кричала: «Я хотела девочку, а родился ты, урод!»

Она сначала пугала меня ножницами, угрожая отрезать всё, что её во мне раздражает.

Эти угрозы со временем переросли в действия, а её жестокость стала безграничной.

Со временем, если я, допустим, не хотел одевать платье или вести себя «нормально», она начинала тыкать меня ножницами, которые всегда носила с собой, «чтобы мне не повадно было, чтобы не позорил перед людьми» – это её цитата.

В эти моменты бабушка кричала на неё и говорила, что эту «дурь» лучше из меня выбивать, что так будет для нас безопаснее, незаметнее и толку будет больше.

Теперь я понимаю, для чего они это делали: чтобы никто не заподозрил их и не разоблачил, что они мальчика воспитывают как девочку, наряжают в платья, называют женским именем и издеваются.

У них всегда был фасад для людей, а дома – ад.

В принципе, как и у меня сейчас.

Только ад уже у меня внутри, хотя внешняя картинка изменилась.

Ничего не предвещает беды, теперь я сам себе эта бабушка с мамой.

У меня огромные проблемы: с самим собой, с собственным телом, со здоровьем, с ориентацией.

Я пытался построить отношения с девушкой, но не испытывал к ней никаких чувств.

Прошу прощения за откровенность, но у меня не было эрекции.

И лишь однажды, когда в своём воображении я представил отвратительную, полную старуху с лезвием или ножом, мне удалось совершить половой акт.

После этого меня вырвало.

На следующий день я ушёл в запой, хотя внешне девушка была очень красива и хотела отношений со мной.

Но я не могу так жить.

Внутри меня — пустота и отчаяние.

Я до сих пор не могу избавиться от власти бабушки.

После смерти матери я ухаживаю за ней, обеспечиваю всем необходимым.

Ей уже девяносто лет, но её власть надо мной не меньше, чем в детстве.

И, похоже, она глубоко укоренилась во мне. Сейчас скажу страшные вещи которые пугают и меня в том числе, кажется, я люблю её уже как женщину и не представляю своей жизни, если она умрёт.

Извините, но всего тут я все таки не могу написать и если вдруг будет интересно продолжение моей истории, где бабушке когда все таки не удалось вырастить полностью безропотную «девочку», она стала меня соблазнять, наверное это уже слишком.

Но мало ли если будет интерес, я могу об этом тоже написать, знаю мне станет легче, я хоть перестану это в себе носить…(

Я хочу опубликовать это письмо, чтобы такие люди, внутренне больные, но внешне якобы «нормальные», знали, что об этом уже в современном мире жертвы не бояться говорить правду.

Чтобы люди которые подвергались н@силию не боялись говорить об этом вслух.

Чтобы те, кто пережил насилие в детстве, знали, что чем больше огласки и резонанса, тем в будущем будет больше просвещённых людей, а значит, что-то может измениться.

Ребёнок, растущий в условиях насилия с самого раннего детства, не знает, что это ненормально, тем более, когда никто не пьёт, не бьет, нет скандалов.

Вся ненависть и чернота больных бабушки и мамы тихо проникали в меня.

И только благодаря терапии я стал осознавать, что со мной всё в порядке, что меня сделали таким, какой я есть, и впереди ещё огромная работа над собой.

Извините за такой каламбур в моей голове, но мне стало легче.

Не судите строго: я очень запутан.

Читаю блог Юли очень давно.

Если у подписчиков есть комментарии, пишите, я всё прочитаю, но прошу опубликовать моё письмо анонимно.

И, конечно, хочется услышать ваш комментарий, Юля: что вы скажете по этому поводу?»